Аркадий Тимофеевич Аверченко
(1881—1925)

Рассказы
Главная arrow Статьи
Статьи

Петр Пильский - Аркадий Аверченко

     Наиболее популярным жанром в зарубежье вместе с историческими романами и мемуарами был короткий юмористический рассказ. В ранние годы эмиграции самым известным писателем-юмористом, более даже, чем Тэффи, был Аркадий Аверченко. С молодости он сотрудничал в сатирических журналах. Широкая известность пришла к нему в годы работы в "Сатириконе ". О его первой книге -- "Рассказы. (Юмористические)" -- критика писала как о произведении "чистого сатирического дарования". Стало почти общим местом сравнение таланта Аверченко с ранним Чеховым. С выходом в 1912 г. сборников "Круги по воде" и "Рассказы для выздоравливающих" за Аверченко закрепилась репутация "короля смеха". В эмиграции его книги выходили по-русски в Праге, Берлине, Париже, Константинополе, Шанхае, Варшаве, Загребе, Софии, Вашингтоне.
       
       Аверченко приехал к нам три года тому назад. Это было в феврале 1923 года1. Вместе с актером Искольдовым и его женой, актрисой Раич, он совершал театральное турне: ставил свои пьесы, сам в них играл, со сцены читались его рассказы. Вечера проходили с успехом. Почти тотчас же по приезде он пришел в редакцию. Мы встретились после многих лет разлуки, не видав друг друга более пяти лет. Аверченко был все тот же.
       Ах, конечно, я говорю не о человеке, не о друге, не о писателе. Тут не могло быть никаких неожиданностей, никаких превращений и утрат. Но и внешне он оставался таким же, каким я знал его семнадцать длинных лет.
       Между прочим, за весь этот период судьбе было угодно сводить нас в самых неожиданных местах. В 1909 году я попал в Харьков, туда приехал Аверченко. Потом, через несколько лет, мне пришлось пожить в Киеве, и тут опять произошла наша встреча. Через некоторое время мы снова сидели в его номере в одесской "Лондонской" гостинице. Затем я жил в Москве, но судьба занесла Аверченко ко мне и сюда.
       Теперь последнее свидание произошло уже в Ревеле, и опять все дни его пребывания здесь мы провели, не разлучаясь, вместе.
       Ни выражение лица, ни общий тон речи и отношение к жизни, ни доверчивая искренность, ни веселый, чуть-чуть лукавый смех, ни его льющееся остроумие ничего не утратили в своем прежнем облике и своей светлой красоте.
       Эта неделя мне особенно памятна. Ему Ревель понравился. Его прельщала старина, эти узкие улицы, древние здания, ратуша, люди. Но и ревельцы сумели окружить его лаской, теплом и любовью. Аверченко приглашали наперерыв.
       Потом, когда он уехал, о нем долго и много вспоминали, и я часто получал поручения посылать ему поклоны и приветы в письмах, и однажды две милые дамы приказали мне передать ему "поцелуй в лоб". Я ему об этом написал. В своем юмористическом ответе (все его письма ко мне носят юмористический характер) он выражал недоумение:
       -- Ты пишешь: "Н. и Н. целуют тебя в лоб" (?!)... Милые старомодные чудачки! Не могли найти другого места. О, как они выгодно выделяются на нашем разнузданном фоне" и т. д.
       Мой глаз приятно подмечал в Аверченке ту мягкую естественную, природную воспитанность, которая дается только чутким и умным людям. Его очарование в обществе было несравнимо. Он умел держать себя в новой и незнакомой среде легко, в меру свободно, неизменно находчивый, внимательный, ясный, равный и ровный со всеми и для всех. Это большое искусство, им может владеть только талантливая душа, и Аверченке был дан дар пленительного шарма. Он покорял. Но рядом с этой веселостью, внешней жизнерадостностью теперь в его отношение к людям вплелась еще одна заметная нить: он был внимателен и заботлив к другим. Правда, отзывчивость всегда была одной из его прелестных черт. Теперь она стала углубленной, преобразившись из готовности откликнуться в искание возможности понять, помочь и услужить. Прежде он не мог отказывать, сейчас он не мог отказать себе в удовольствии быть полезным.
       Из его писем я знаю, какие хорошие воспоминания он сохранил о Ревеле. Через год я его звал сюда для общей работы в газете. Между прочим, я прибавлял, что крупного аванса ему не вышлют. Он ответил мне все в том же юмористическом тоне:
       ...Письмо твое я получил, но что я мог ответить, если в главном месте своего письма ты тихо и плавно сошел с ума. Будь еще около тебя ну... пощупал бы лоб, компресс приложил, что ли. А что можно сделать на расстоянии? Ты, конечно, с захватывающим интересом ждешь: что же это за место письма такое? А место это вот какое (ах, ты ли это писал?): "Разумеется, о том, чтобы выслать тебе большой аванс, не может быть и речи". Скажи: друг ты мне или нет? Как же у тебя повернулась рука написать такое? Да где же это видано, чтобы человека с моим роскошным положением и телосложением приглашали, как полубелую кухарку?
       И заканчивал тоже юмористически:
       "Эх, брат, горько мне! А получи я гарантию -- да я бы к тебе на бровях дополз..."
       Тогда он уже был очень недурно устроен в Праге, и все-таки это согласие перебраться в Эстонию у него было не простым словом вежливости, а действительно выражением самого искреннего желания.
       И в смысле художественном, и в смысле материальном выступления Аверченко проходили с отличным успехом и завидными результатами. Он сделал несколько прекрасных сборов и в Ревеле и в Юрьеве, отовсюду унося с собой самые отрадные впечатления2. Слегка, чуть-чуть его огорчила только Нарва. Ему показалось, что с его спектакля взяли слишком большой налог. И с своей обычной беззаботностью, добродушно посмеиваясь, он написал об этом фельетон, а в нем говорил:
       "Все знают, что я известен своей скромностью по всему побережью. Но вместе с тем не могу удержаться, чтобы не похвастать: есть такой город, который я содержу на свой счет! Этот город -- Нарва. Я приезжаю в город, привожу свою труппу, выпускаю афишу, снимаю театр, в день своего вечера играю пьесы, читаю рассказы, получаю за это деньги и потом... все деньги аккуратно вношу нарвским отцам города. На мои деньги эти отцы благоустраивают мостовые, проводят электричество, исправляют водопровод и... ах, да мало ли у города Нарвы насущных нужд! И обо всем я должен позаботиться, все оплатить. Хлопотливая штука!"
       Конечно, и тут не было никакой гневности. Аверченко шутил. Нарвцы это так и поняли. Кто-то прислал оттуда ответную полемическую статью, но и она тоже была не злобной, а веселой. Редакция не поместила ее, не желая длить полемику между нашим гостем и городом, взыскавшим все же совершенно законный налог.
       Во всяком случае, турне по Эстонии для него не было утомительным. Для него эта неделя прошла незаметно. Его не беспокоили, к нему не стучались, ему не надоедали. Но вообще эта новая профессия, временная профессия актера, для него была тяжела.
       Всю свою жизнь Аверченко провел независимо, оставаясь вольной птицей, издатель и редактор собственного журнала3, широко расходившегося, приносившего большие и легкие деньги. Как страстно ни любил Аверченко театр, -- крепко связанный с ним многоразличными узами автора, зрителя, друга, -- доля кочующего актера была не по нем и не для него.
       Перед началом первого спектакля я зашел к нему в уборную. Он был почти готов к выходу и стоял перед зеркалом. На нем был чудесно сшитый фрак. Когда я ему об этом сказал, он с улыбкой, поправив свое неизменное пенсне, ответил:
       -- Да, все воспоминания прошлого хороши. Теперь уж такого не сшить.
       И вот тут, в эти короткие минуты, оставшиеся до поднятия занавеса, он пожаловался мне на свою актерскую тяготу. Ему были неприятны эти однообразные повторения одних и тех же пьес, эти переезды, упаковки и распаковки чемоданов, номера гостиниц, афиши, хождения за визами. Особенно надоедало играть свои собственные вещи.
       Последний раз мы пообедали в "Золотом льве", там же, где он остановился. Все было уже уложено. Чемоданы стояли внизу, в передней. Поезд отходил в шесть вечера.
       Мы поехали на вокзал и там простились.
       Смеясь, он, между прочим, сказал мне:
       -- Лучший некролог о тебе напишу я.
       И шутливо прибавил:
       -- Вот увидишь.
       -- Подожди меня хоронить, -- ответил я. -- Мы еще увидимся.
       Но увидеться было не суждено, и некролог пришлось писать не ему обо мне, а мне о нем.
       Сейчас я смотрю на его карточку. Сильная кисть правой руки, чуть-чуть собранная в полукулак, уперлась в подбородок. Сквозь пенсне без шнурка смотрят задумчивые, добрые глаза; милая голова милого человека чуть-чуть склонилась вниз. На другой стороне карточки смелая и правдивая надпись, продиктованная верным сердцем.
      

    Комментарии
      

    Петр Пильский

    АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО
       
       Печатается по кн.: Пильский П. Затуманившийся мир. Рига: Грамату Драугс, 1929. С. 133--138.
       Пильский Петр Моисеевич (1876--1942) -- журналист, критик, беллетрист. Учился одновременно с В. Я. Брюсовым в Креймановской гимназии (в книгу "Затуманившийся мир" вошли воспоминания и о Брюсове). В "Дневниках" Брюсов упоминает его как "знакомца своей юности". Писал для "Биржевых ведомостей". Опубликовал книги "Проблема пола, половые авторы и половой герой" (1909) и "Критические статьи о Л. Андрееве, В. Брюсове, Н. Минском и др." (1910). Эмигрировал в августе 1920 г. В зарубежных газетах печатался под своей фамилией и под псевдонимами П. Стогов, Петроний, Р. Вельский. Под псевдонимом А. Хрущев издал в 1927 г. в Риге роман "Тайна и кровь", предисловие к которому написал А. Куприн.
       1 Речь идет о приезде Аркадия Тимофеевича Аверченко в Ригу; в эмитрации он жил с ноября 1920 г.
       2 Живя в эмиграции, Аверченко много гастролировал, устраивая свои выступления в разных городах Европы. Часть его репертуара вошла в книгу "Чудаки на подмостках".
       3 Имеется в виду журнал "Сатирикон" (с 1913 г. -- "Новый Сатирикон").
 

Павел Горелов - "Чистокровный юморист"

"Когда я начинаю думать о старой, канувшей в вечность России -- писал Аркадий Тимофеевич Аверченко в 1921 году, -- то меня больше всего умиляет одна вещь: до чего это была богатая, изобильная, роскошная страна, если последних три года повального, всеобщего, равного, тайного и явного грабежа все-таки не могут истощить всех накопленных старой Россией богатств".
Как мы теперь знаем, повальный, всеобщий, равный, явный и тайный грабеж продолжался не "три года" (если вообще доверчиво считать, что он уже кончился), и пора бы нам всем поскорее понять, что богатства, накопленные Россией, в конце концов, по беспредельны.
Аверченко считал, что "старая Россия" оказалась разбитой вдребезги. Для будущего от нее остались, мол, одни осколки -- "осколки разбитого вдребезги". Что ж, ему, разумеется, было виднее, ведь он в отличие от нас жил в этой старой России. Но к сказанному им хотелось бы сделать одно уточнение: видимо, безвозвратно ушло в прошлое только то, что неразрывно связывало себя в истории с временным определением -- "старая", а всему, что входит в вечное существительное -- "Россия", хочется верить, еще предстоит возрождение.
      

    * * *

"Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения".
Так в 1910 году в сборнике "Веселые устрицы" начал изложение своей биографии Аркадий Аверченко.
Если пренебречь точными указаниями часовой и минутной стрелок, то родился он 18 марта 1881 года в городе Севастополе.
Знакомя читателей со своей биографией, Аверченко любил деликатно указывать им еще и на тот факт, что в день его появления на свет звонили в колокола и вообще было народное ликование. Правда, злые языки связывали это ликование с каким-то большим религиозным праздником. "...Но я, -- искренне удивлялся юморист, -- до сих нор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?"
Материальное благополучие не грозило семье будущего писателя.
Незадачливый предприниматель Аверченко-старший не обращал на сына никакого внимания, так как -- по свидетельству последнего -- по горло был занят своими собственными хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться?
"Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справедливость -- добрый старик достиг своих стремлений самым добросовестным способом. Он это делал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и -- пожаров, испепелявших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями".
Видимо, нет ничего удивительного в том, что уже с пятнадцати лет Аверченко-сын вынужден был определиться на службу -- младшим писцом в транспортной конторе по перевозке кладей.
Он прослужил там недолго и в 1897 году -- шестнадцати лет -- уехал из родного Севастополя в поселок Исаевский, на каменноугольные рудники.
"Это было для меня наименее подходящим, -- вспоминал он впоследствии, -- и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца...
Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь там была выше колен, а в другое время -- ниже".
Шутки шутками, но читать воспоминания Аверченко, как, впрочем, и лучшие из его юмористических рассказов, прежде всего -- грустно.
"Однажды я ехал перед Рождеством, -- вспоминал он, -- с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежащих без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые 20 шагов.
-- Что это такое? -- изумился я.
-- А шахтеры, -- улыбнулся сочувственно возница. -- Горилку куповалы у селе. Для божьего праздничку.
-- Ну?
-- Тай не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!"
"...И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не знал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбросанным гигантским Мальчиком-с-пальчиком по всему пути".
Вместе с правлением рудников Аверченко, в конце концов, переезжает в Харьков.
Именно там, в Харькове, в 1903 году он начинает свою литературную деятельность: 31 октября в газете "Южный край" появляется его первый рассказ "Как мне пришлось застраховать свою жизнь".
Вскоре он уже редактирует журнал сатирической литературы и юмористики с рисунками -- "Штык".
Увлекшийся молодой литератор совершенно забрасывает службу: "...лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал, и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что я немедленно заплачу их из карманных денег.
Я отказался по многим причинам, главные из которых были: отсутствие денег..."
Одним словом, начинающий писатель вынужден был перебираться в Петербург.
После столь грозных названий в провинциальных изданиях -- "Штык", "Меч" ("...я уехал, успев все-таки до отъезда выпустить три номера журнала "Меч") -- и северной столице юмористу пришлось довольствоваться беззубой "Стрекозой" М. Г. Корнфельда.
Знаменитая в свое время "Стрекоза", смешившая в течение четверти века всероссийское купечество, после 1905 года уже почти никем не читалась.
Вместо нее в конце 1907 года группа сотрудников газеты "Свободные мысли" во главе с А. Т. Аверченко решила организовать новый сатирико-юмористический журнал...
-- Хотим и название уничтожить, -- говорил Аверченко. -- Будем называть "Сатирикон"...
Впрочем, само название редактора заботило мало.
-- Важно содержание, -- считал он. -- Важно: таланты... Дайте материал хороший. Это главное...
В январе 1908 года первый номер "Сатирикона" вышел в свет.
Материал был действительно хороший. В "Сатириконе" блестяще проявилась уникальная способность Аверченко-редактора -- его редкое умение объединить вокруг общего дела подлинно талантливых людей.
В журнале сотрудничали художники: Ре-ми (Н. Ремизов), Яковлев, А. Радаков, А. Юнгер, Н. Альтман, А. Бенуа, Д. Митрохин, Л. Бакст, М. Добужинский, И. Билибин; юмористы -- Тэффи (Н. Бучинская) и О. Дымов; поэты -- Саша Черный, С. Городецкий, О. Мандельштам, В. Маяковский; прозаики -- Л. Андреев, А. Куприн, А. Толстой, А. Грин...
Одни эти имена уже говорят сами за себя.
Аверченко-редактор любил и уважал авторскую свободу, а потому никогда не правил чужих рукописей, не добивался переделок. "Пусть сами за себя отвечают", -- любил говаривать он. Если же автор несколько раз подряд писал плохо, его просто переставали печатать в "Сатириконе".
Но талантливых сотрудников Аверченко неизменно защищал.
Так, например, было с Маяковским.
Сатириконовцы считали, что Аверченко, пригласив Маяковского сотрудничать в журнале, "впал в ошибку", но главному редактору стихи молодого поэта нравились.
В конце концов, шум вокруг публикаций Вл. Маяковского шел на пользу "Сатирикону", способствовал его успеху у читателей.
Сам Аркадий Аверченко безраздельно царствовал в литературном отделе журнала.
Он наконец вполне проявил свою поразительную плодовитость и работоспособность, был просто вездесущ: передовицы и фельетоны, заметки и репортажи, переписка "Почтового ящика"..
Медуза Горгона, Фальстаф, Волк, Ave, Фома Опискин... -- это все тот же Аверченко.
К нему быстро пришло самое широкое и безусловное признание -- признание массового читателя. Слава и успех, казалось, окутали его совершенно непроницаемой для неудач завесой.
Теперь он ежегодно издает сборник своих рассказов. По подсчетам исследователей, за десятилетие с 1908 года Аверченко издал более 40 сборников, наиболее удачные из которых выдержали за это время до 20 переизданий.
О. Л. Д'Ор вспоминал, что Аверченко периода "Сатирикона" часто улыбался, и в его улыбке можно было прочесть:
-- Я -- парень хороший и товарищ отменный, но пальца в рот, пожалуйста, очень прошу Вас, не кладите. Против воли откушу. У меня широкая рука: когда что есть -- поделюсь. Но своего не спущу. В ресторан же всегда готов...
Последним предложением в этом воспоминании никак нельзя пренебречь. Дело в том, что вход в "Сатирикон", располагавшийся поначалу на Невском проспекте, шел именно через... маленький ресторанчик. И эта дорога к юмору и сатире была, без сомнения, символической.
Сотрудники чаще собирались не в самой редакции, а в отдельном кабинете ресторана. Здесь же оценивали рукопись, здесь доводили рисунки, здесь обсуждали очередные темы.
С повышением успеха -- и переездами редакции -- менялись соответственно и рестораны -- от третьестепенных до самых респектабельных: "Вена", "Франция", затем "Европейская" с ее финансовой аристократией и, наконец, "Пивато", где посетителями были уже высшие сановники империи...
Так что упреки "Правды" сатириконовцам в "сытом смехе" били по адресу.
Февральская революция застала "Сатирикон" у "Пивато"...
Для Аверченко это была последняя веха, приведшая его в эмиграцию, а затем и к тому, что сам он назвал "кубарем по Европам".
После запрещения журнала в августе 1918 года писатель уезжает на Украину, а затем, в 1919 году, в Крым (Севастополь), где до конца 1920 года принимает участие в деятельности прессы и пишет для театра. Пройдя через довольно короткий и неудачный опыт газетной работы (он издавал газету "Юг России"), Аверченко 15 ноября 1920 года эмигрирует через Константинополь в Прагу. Как сатирик он гастролирует потом по многим городам Европы. Его рассказы появляются в Берлине, Праге, Варшаве, Париже.
Правда, это уже во многом другие рассказы, а их автор -- другой Аверченко.
Читатель почувствует это без труда...
"Когда нет быта, с его знакомым уютом, с его традициями -- скучно жить, холодно жить..."
О. Н. Михайлов, много сделавший для возвращения нашим читателям произведений А. Т. Аверченко, справедливо утверждает, что в поздних рассказах писателя возникает трагическая нота, усиленная сознанием оторванности от родины, невозможности полнокровно творить вне родного языка и привычного быта.
Очевидцы свидетельствует, что Аверчепко "болел смертельной тоской по России".
-- Тяжело как-то стало писать, -- признавался он. -- Не пишется. Как будто не на настоящем стою...
Умер Аркадий Тимофеевич Аверченко 12 марта 1925 года в Праге.
Разумеется, не следует преувеличивать литературную значимость произведений Аверченко: перед нами -- по масштабам русской классики -- писатель достаточно скромного дарования. Но, добавим мы сразу же, дарования вполне подлинного, оригинального и неповторимого.
Аверченко -- весь в факте, в сценке, в мелочи, в непритязательном диалоге, в быстрой и естественной импровизации. Он весь на живую нитку. Но именно -- живую!..
И еще: Аверченко -- реалист. Достаточно перечитать хотя бы такие его рассказы, как "История одной картины", "Крыса на подносе", "Оккультные науки", чтобы понять, что именно было симпатично и жизненно для него -- человека здорового, неизвращенного вкуса -- в искусстве XX века.
"До сих пор при случайных встречах с модернистами я смотрел на них с некоторым страхом: мне казалось, что такой художник-модернист среди разговора или неожиданно укусит меня за плечо, или попросит взаймы".

В романе Грэма Грина "Монсеньор Кихот" главные герои -- католический священник и коммунист -- прямые потомки Дон Кихота и Санчо Пансы, уже в наши дни, волею обстоятельств путешествуют вместе по дорогам Испании. Они беседуют, спорят, не соглашаются друг с другом, но все же в конце концов обретают взаимопонимание. И это взаимопонимание возрастает до того, что священник Кихот, умирая, приводит своего спутника -- коммуниста к принятию Святого Причастия. И, удивительно, -- тот действительно причащается!..
В частности, это помогает ему осознать, что ненависть к человеку умирает вместе с его смертью, а любовь, та любовь, которую он уже начал испытывать за время совместного пути к священнику и его идеалам, любовь эта продолжает не только жить, но и разрастаться... Жить и разрастаться...
Другими словами, ненависть -- смертна, любовь -- бессмертна.
И в финале романа вчерашний атеист Санчо не без некоторого страха думает: "Сколько же времени может такая любовь длиться? И к чему она меня приведет?.."
Замечательные и многообещающие слова, свидетельствующие об ожидании будущего, исполненном надежды...
Но вернемся к Аверченко. В. И. Ленин в рецензии на его книгу "Дюжина ножей в спину революции" утверждал, что пером автора водила "злоба" и дошедшая до кипения "ненависть". Согласимся, но только отчасти. Ведь эта ненависть, направленная исключительно на тех, кто уже умер, или на то, что умереть обречено, как мы теперь отчетливо понимаем, вполне временна и преходяща. Бессмертна же только любовь автора. Любовь к тому, что и само бессмертно. К святому образу, к душе человека, к его родине, к России... К ее нелегким судьбам, которые, конечно же, совсем не в руках тех или иных -- каких бы то ни было -- людей, а совсем в другой, поистине Всемогущей Руке...
Так вот, "ножи" Аверченко нацелены только в гнилое, мрачное, временное, и они совершенно не страшны тому, что Аверченко действительно любит, во что он безусловно верит. Я цитирую: "Новую Великую Свободную Россию!"

Павел Горелов

 

В. И. Ленин - Талантливая книжка Аверченко

     В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Издание пятое. т. 44
       М., Издательство политической литературы, 1970
       
       Это -- книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца Аркадия Аверченко: "Дюжина ножей в спину революции". Париж, 1921. Интересно наблюдать, как до кипения дошедшая ненависть вызвала и замечательно сильные и замечательно слабые места этой высокоталантливой книжки. Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете.
       Зато большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, пережил, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов. Огнем пышущая ненависть делает рассказы Аверченко иногда -- и большей частью -- яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, например, "Трава, примятая сапогами", о психологии детей, переживших и переживающих гражданскую войну.
       До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде -- нет, не в Петрограде, а в Петербурге -- за 14 с полтиной и за 50 рублей и т. д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность -- из ряда вон выходящие.
       В последнем рассказе: "Осколки разбитого вдребезги" изображены в Крыму, в Севастополе бывший сенатор -- "был богат, щедр, со связями" -- "теперь на артиллерийском складе поденно разгружает и сортирует снаряды", и бывший директор "огромного металлургического завода, считавшегося первым на Выборгской стороне. Теперь он -- приказчик комиссионного магазина, и в последнее время приобрел даже некоторую опытность в оценке поношенных дамских капотов и плюшевых детских медведей, приносимых на комиссию".
       Оба старичка вспоминают старое, петербургские закаты, улицы, театры, конечно, еду в "Медведе", в "Вене" и в "Малом Ярославце" и т. д. И воспоминания перерываются восклицаниями: "Что мы им сделали? Кому мы мешали?"... "Чем им мешало все это?"... "За что они Россию так?"...
       Аркадию Аверченко не понять, за что. Рабочие и крестьяне понимают, видимо, без труда и не нуждаются в пояснениях.
       Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять.
       
       "Правда" No 263, 22 ноября 1921 г.
       Подпись: Н. Ленин
       Печатается по тексту газеты "Правда"
 

Дымов и Аверченко

 Осип Дымов в нью-йоркском "Русском Голосе" посвящает покойному Аверченке, с которым его связывали очень добрыя отношения, следующия строки:
       
Подробнее...
 

Борис ОРЕЧКИН. Рыцарь Улыбки

   Умер Аверченко.
         Нет, казалось ничего более противоположнаго, более противоречиваго, сильнее друг друга исключающаго, чем эти два слова:
         - Аверченко и Смерть.
       
Подробнее...
 

Жак НУАР. Об ушедшем (Аверченко А.Т.)

  Весть о смерти Аркадия Тимофеевича застала нас в ресторане за обедом.
         Пришла знакомая дама и взволнованно сказала:
         - Аверченко умер!
         В. Ирецкий взял у нея из рук газету.
       
Подробнее...
 

Аркадий Бухов. Что вспоминается (посвящается Аверченко)

…Лет десять подряд за Аверченко ходили по пятам добровольные шпионы общественности и все время допытывались:
- Какого он направления?

Подробнее...
 

Аркадий Бухов. Умер Аверченко

Около этого имени сейчас надо бы поставить крестик, но у меня не поднимается рука. На днях наши общие друзья в Риге рассказывали, что из Праги получено письмо от литератора К. Бельговского о состоянии Аверченко: врачи признали его безнадежным.
Мы сидели и разговаривали об этом спокойно: мы просто не решались этому верить. Ведь нельзя же верить тому, этот здоровый, всегда веселый человек, от которого на версту пахнет жизнерадостностью, лежит и умирает. Просто не вяжется представление о тяжелой болезни по отношению к этому человеку…
И вот теперь, когда передо мной лежит телеграмма из Праги о том, что Аверченко умер - я не чувствую ее горечи. Мне все кажется, что это не так, что это чья-то глупая мистификация, а завтра я получу от Аверченки, живого, здорового и веселого, его обычное дружеское, забавное письмо…
Но чудес не бывает. Аверченко умер. Нужно писать о нем некролог. Те, кто знал о наших отношениях, те, кто знал, что и наша жизнь, и наша литературная работа почти за 15 лет была сцеплена с покойным нитями самой теплой дружбы и самой непорываемой любви, поймут, что для меня писать некролог об Аркадии Тимофеевиче Аверченко все равно, что писать надгробную надпись над могилой брата.
Поэтому я прошу извинить меня за разбросанность мыслей и фраз.

Аверченко было 42 года. В литературе он начал работать довольно рано - более осязательно эта работа началась у него в Харькове, в местном маленьком юмористическом журнале. Потом Аверченко приезжает в Петербург. Здесь в это время кончает свое существование "Стрекоза"; Аверченко делается членом редакции, принимает участие в создании нового журнала и создается "Сатирикон" - душой которого и делается Аверченко.
"Сатирикон" неотделим от имени Аверченко. Если формально журнал создан художником Радаковым, а впоследствии Аверченко его редактирование передал мне - все равно никто из нас не был и не мог быть для "Сатирикона" даже половиной того, что был для него Аркадий Тимофеевич. Всю любовь, которую питала к "Сатирикону" читающая Россия, все то обаяние, которое было у журнала, - все это нужно отнести за счет Аверченко. Неутомимый в выдумке как редактор, блестящий юморист, широчайший талант милостью Божией, - Аверченко расцветал в каждой строчке "Сатирикона" и скоро сделался одним из любимейших писателей России.
Его писательская карьера - молниеносна. Еще вот-вот молодой человек из провинции, "подающий надежды", он сразу же делается блестящим беллетристом-юмористом, а после выхода его книг "Круги по воде" и "Зайчики на стене" - имя Аверченко популярнейшее в России.
У Аверченки было счастье, редкое даже для самых талантливых писателей: его не только все знали, его не только читали - его любили. Читающая Россия именно любила Аверченко.
Тем, кто уже привык к Аверченко, часто выступающему на эстраде и нередко в ущерб своему литературному имени, наверное будет небезынтересно узнать, что в дореволюционное время, когда Аверченко появлялся в театре или на эстраде, - ему оказывали такой прием, которому могла бы позавидовать любая знаменитость мира.
Кто не читал Аверченко? Его читали и любили все, потому что его талант доходил до любого сердца. Разве это не показательно для размаха его необычайной популярности, что даже после революции, когда уже вокруг его имени начало раздаваться шипенье "исписался", мы натыкаемся на такие, с трудом обобщаемые факты: одну из старых книг Аверченко нашли в Екатеринбурге, в комнате расстрелянного царя, а более свежую в кабинете только что умершего Ленина.
Все круги общества, по-разному относившиеся к Аверченко, сходились в одном: в признании его громаднейшего таланта.
Аверченко писал много; лучшей характеристикой для всего написанного им, по моему мнению, является то обстоятельство, что если какая-либо седьмая, девятая или одиннадцатая книга его и не так удовлетворяла читателей, ждущих от Аверченко всегда яркого и беспрерывного смеха, то следующая более сочная книга поправляла все дело и расходилась в десятках тысячах экземплярах.
Если не считать американца О'Генри, только сейчас приобретающего популярность в Европе, за последние 10-15 лет Аверченко был самым крупным юмористом в мире: поэтому смерть его является большой утратой не только для русского читателя, но и для европейского.
Вот те несколько деловых слов, которые мне удалось вырвать у себя; когда полегчает на душе - я поделюсь более связными фразами об этом дорогом для меня человеке.

Арк. Бухов. Умер Аверченко. Эхо. 1925. № 67 (1446), 14 марта.
 

Дорофей Бохан. К кончине А. Т. Аверченко

 Русская колония в Праге и вся русская интеллигенция заграницею были глубоко поражены кончиною Аркадия Тимофеевича Аверченко, этоговечно-молодого, жизнерадостнаго, полнаго юношеской бодрости, всегда свежаго, всегда веселаго, имеющаго столько горячих поклонников, русскаго писателя.
      
Подробнее...
 

А. Панин - Вечер Аркадия Аверченко

 Первый вечер Арк. Аверченко прошел, как и следовало ожидать, с большим успехом.
Имя Арк. Аверченко, одного из популярнейших современных русских писателей, привлекло массу публики, которой было интересно увидеть "живого Аверченко", и, судя по настроению в зрительном зале, она не разочаровалась: Аверченко не только талантливый юморист, но и прекрасный рассказчик. Его чтение все время прерывалась дружным смехом слушателей. Хороший чтец, не в пример другим авторам, Аверченко оказался и недурным актером. Участвуя в своих пьесах, он временами производил впечатление настоящаго профессиональнаго актера.

Подробнее...
 

Приезд А. Т. Аверченко // Эхо. 1923 № 4 (680), 5 января

Вчера в Ковно приехал известный писатель Арк. Тим. Аверченко. В последнее время писатель жил в Чехо Словакии, где был занят редактированием полнаго собрания сочинений, выходящих на чешском языке. Здесь в Ковно состоится один вечер писателя при участии прибывших с ним артистов Раисы Раич, Евг. Искольдова и др. Г-жа Раич известная драматическая артистка, гастроли которой в Чехословакии имели большой успех.
Подробнее...
 

Фотогалерея

Averchenko 8
Averchenko 7
Averchenko 6
Averchenko 4
Averchenko 3

Статьи
















Читать также


Проза
Поиск по книгам:



Голосование
Лучшая юмостическая книга Аверченко?

ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту