Аркадий Тимофеевич Аверченко
(1881—1925)

Рассказы

1

Бельмесов

I


   -- Иван Демьныч Бельмесов, -- представила хозяйка.
   Я назвал себя и пожал руку человека неопределенной наружности -- сероватого блондина, с усами, прокопченными у верхней губы табачным дымом, и густыми бровями, из-под которых вяло глядели на божий мир сухие, без блеска, глаза, тоже табачного цвета, будто дым от вечной папиросы прокоптил и их. Голова -- шишом, покрытая очень редкими толстыми волосами, похожими на пеньки срубленного, но не выкорчеванного леса. Все: и волосы, и лицо, и борода было выжжено, обесцвечено солнцем, не солнцем, а просто сам по себе, человек уж уродился таким тусклым, невыразительным.
   Первые слова его, обращенные ко мне, были такие:
   -- Фу, жара! Вы думаете, я как пишусь?
   -- Что такое?
   -- Вы думаете, как писать мою фамилию?
   -- Да как же: Бельмесов?
   -- Сколько "с"?
   -- Я полагаю -- одно.
   -- Нет-с, два. Моя фамилия полуфранцузская. Бельмессов. В переводе -- прекрасная обедня.
   -- Почему же русское окончание?
   -- Потому что я все-таки русский, как же! Ах, Марья Игнатьевна, -- обратился он, всплеснув руками, к хозяйке. -- Я сейчас только с дачи, и у нас там, представляете, выпал град величиной с орех. Прямо ужас! Я захватил даже с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где бишь они?.. Вот тут в кармане у меня в спичечной коробке. Гм!.. Что бы это значило? Мокрая...
   Он вынул из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь.
   -- Кой черт! Куда же они подевались. Я сам положил шесть штук. Гм!.. И в кармане мокро.
   -- Очень просто, -- засмеялась хозяйка. -- Ваши градины растаяли. Нельзя же в такую жару безнаказанно протаскать в кармане два часа кусочки льду.
   -- Ах, как это жалко, -- сказал Бельмесов, опечаленный. -- А я-то думал вам показать.
   Я взглянул на него внимательнее и сказал про себя:
   "Однакоже, и хороший ты гусь, братец мой. Очень интересно, чем такой дурак может заниматься?"
   Я спросил по возможности деликатно:
   -- У вас свое имение? Вы помещик?
   -- Где там, -- махнул он костистой, с ревматическими узлами на пальцах, рукой. -- Служу, государь мой. Состою на службе.
   Очень у меня чесался язык спросить: "на какой?", но не хотелось быть назойливым.
   Я взглянул на часы, попрощался и ушел.
  

II

   О Бельмесове я совершенно забыл, но на днях, придя к Марье Игнатьевне, застал его за чаем, окруженного тремя стариками, которым он что-то оживленно рассказывал.
   -- Франция, Франция! Что мне ваша Франция! Да у нас в России есть такие капиталы, обретаются такие богачи, которые Франции и не снились. Только потому, что мы скромнее, никуда не лезем, ничего не кричим -- о нас и не знают. А во Франции этот Ротшильд, что ли, все время на том и стоит, чтоб какую-нибудь штуку позаковыристее выкинуть. Купит тысячу каких-нибудь там белых собак, напишет краской на брюхе у каждой "Вив ля Франс!" да и выпустит на улицу. А парижане и рады. Или яхту купит, приделает к ней колеса, да по Нотр-Даму и катается с неграми. Этак, конечно, всякий обратит внимание... А у нас народ тихий, без выдумки, без скандалу. Хе! Богачи, богачи... Слышал ли, например, кто-нибудь из вас о таком волжском помещике -- Щербакине?
   -- Нет, не слышали, -- отозвался один из стариков. -- А что?
   -- Да как же... Расскажу я вам такой случай: еду я пароходом по Волге. Проезжаем мы однажды приблизительно этак по Мамадышскому уезду. Выхожу я утром, умывшись и напившись чаю, на палубу, смотрю на берег, спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Хорошо-с. Проходит этак часа два. Я уже успел позавтракать. Брожу по палубе, взглянул на берег: "Чья земля?" Отвечают тамошние волжские пассажиры: "Помещика Щербакина". Ого, думаю. Эк тебя разбросало. Сел я обедать, съел, что полагалось, выпил две рюмки водки, пошел для моциону бродить по пароходу. Спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Что за черт, думаю. Очевидно, миллионер, а я о нем ничего не слышал. Спрашиваю: "Богатый?" -- "Нет, -- говорят, -- так... средней руки". Что вы думаете? И ночью я спрашивал: "Чья земля?" -- и на другой день утром -- все говорят: "Помещика Щербакина?" И это у них называется "помещик средней руки"... Вот это -- края! Какие же у них должны быть "помещики большой руки".
   -- Что ж, долго еще тянулись "земли помещика Щербакина"? -- недоверчиво спросил я.
   -- Да до самого обеда следующего дня. Тут как раз другой пароход подошел, нас с мели снял, поехали мы -- тут скоро щербакинские земли и кончились.
   -- А вы долго на мели просидели? -- спросил рыжий старик.
   -- Да, сутки с лишним. Чуть не два дня. Волга-то летом в некоторых местах так мелеет, что хоть плачь. Чуть пароход мелко сидит в воде -- сразу же и сядет. Которые глубоко сидят в воде, тем легче...
   -- То есть наоборот, -- поправил рыжий.
   -- Ну, да, то есть наоборот, которые мельче пароходы, тем труднее, а глубокие ничего... Да-с. Вот вам и Ротшильд!
   Я встал, отозвал хозяйку в сторону и сказал:
   -- Ради бога! Откуда у вас появился этот осел?
   Марья Игнатьевна немного обиделась.
   -- Почему же осел? Человек как человек.
   -- Но ведь у него мозги чугунные.
   -- Не всем же быть писателями и сочинять рассказы, -- сухо заметила она. -- Во всяком случае, он приличный человек, хотя звезд с неба и не хватает.
   0x08 graphic
0x08 graphic
Я пожал плечами, отошел от нее и подошел сейчас же к отбившемуся от компании старичку в вицмундире, с какой-то белой звездой, выглядывавшей из-под лацкана вицмундира.
   -- Кто такой этот Бельмесов? -- нетерпеливо спросил я.
   -- А как же! У нас же служит.
   -- Да чем? Что он делает?
   -- А как же. Инспектором у нас в уездном училище. Где я директором состою. Дока.
   -- Это он-то дока?
   -- Он. Вы бы посмотрели, как он на экзаменах учеников спрашивает. Любо-дорого посмотреть. Уж его не надуешь, не проведешь за нос. Ен, как говорится, достанет. Посмотрели бы вы, каким он орлом на экзамене...
   -- Много бы я дал, чтобы посмотреть! -- вырвалось у меня.
   -- В самом деле хотите? Это можно устроить. Завтра у нас как раз экзамены -- приходите. Посторонним, правда, нельзя, но мы вас за какого-нибудь почетного попечителя выдадим. Вы же, кстати, и пишите -- вам любопытно будет... Среди учеников такие типы встречаются... Умора! Смотрите, только нас не опишите! Хе-хе! Вот вам и адресок. Право, приезжайте завтра. Мы гласности не боимся.
  
  

III

   За длинным столом, покрытым синим сукном, сидело пятеро. Посредине любезный старик с белой (звездой, а справа от него торжественный, свеже-накрахмаленный Бельмесов, Иван Демьяныч. Я вскользь осмотрел остальных и скромно уселся на стул.
   Солнце бегало золотыми зайчиками по столу, по потолку и по круглым стриженым головенкам учеников. В открытое окно заглядывали темно-зеленые ветки старых деревьев и приветливо, одобрительно кивали детям: "Ничего, мол. Все на свете перемелется -- мука будет. Бодритесь, детки..."
   -- Кувшинников, Иван, -- сказал Бельмесов. -- А подойти к нам сюда, Иван Кувшинников... Вот так. Сколько будет пятью-шесть, Кувшинников, а?
   -- Тридцать.
   Правильно, молодец. Ну, а сколько будет, если помножить пять деревьев на шесть лошадей?
   Мучительная складка перерезала загорелый лоб Кувшинникова Ивана.
   -- Пять деревьев на шесть лошадей? Тоже тридцать.
   -- Правильно. Но тридцать -- чего?
   Молчал Кувшинников.
   -- Ну, чего же -- тридцать? Тридцать деревьев или тридцать лошадей?
   У Кувшинникова зашевелились губы, волосы на голове и даже уши тихо затрепетали.
   -- Тридцать... лошадей.
   -- А куда же девались деревья? -- иронически прищурился Бельмесов. -- Нехорошо, тезка, нехорошо... Было всего шесть лошадей, было пять деревьев и вдруг -- на тебе! -- тридцать лошадей и ни одного дерева... Куда же ты их дел?! С кашей съел или лодку себе из них сделал?
   Кто-то на задней парте печально хихикнул. В смехе слышалось тоскливое предчувствие собственной гибели.
   Ободренный успехом своей остроты, Иван Демьяныч продолжал:
   -- Или ты думаешь, что из пяти деревьев выйдут четыре лошади? Ну, хорошо: я тебе дам одно дерево -- сделай ты мне из него четыре лошади. Тебе это, очевидно, легко, Кувшинников, Иван, а? Что ж ты молчишь. Иван, а? Печально, печально. Плохо твое дело, Иван. Ступай, брат!
   -- Я знаю, -- тоскливо промямлил Кувшинников. -- Я учил.
   -- Верю, милый. Учил, но как? Плохо учил. Бесмысленно. Без рассуждения. Садись, брат, Иван. Кулебякин, Илья! Ну... ты нам скажешь, что такое дробь?
   -- Дробью называется часть какого-нибудь числа.
   -- Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дробью, это будет часть какого числа?
   -- То дробь не такая, -- улыбнулся бледными губами Кулебякин. -- То другая.
   -- Откуда же ты знаешь, о какой дроби я тебя спросил? Может быть, я тебя о ружейной дроби? Вот если бы ты был, Кулебякин, умнее, ты бы спросил: о какой дроби я хочу знать: о простой или арифметической?.. И на мой утвердительный ответ, что -- о последней -- ты должен был ответить: "арифметической дробью называется -- и так далее"... Ну, теперь скажи ты нам, какие бывают дроби?
   -- Простые бывают дроби, -- вздохнул обескураженный Кулебякин, -- а также десятичные.
   -- А еще? Какая еще бывает дробь, а? Ну, скажи-ка?
   -- Больше нет, -- развел руками Кулебякин, будто искренно сожалея, что не может удовлетворить еще какой-нибудь дробью ненасытного экзаменатора.
   -- Да? Больше нет? А вот если человек танцует и ногами дробь выделывает, это как же? По-твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый... Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка -- нашего великого, разнообразного и могучего языка -- ты не знаешь. И это нам всем печально. Ступай, брат Кулебякин, и на свободе кое о чем подумай, брат Кулебякин. Лысенко! Вот, ты, Лысенко! Кондратий, скажешь нам, что тебе известно о цепном правиле? Ты знаешь цепное правило?
   -- Знаю.
   -- Очень хорошо-с. Ну а цепное исключение тебе известно?
   Лысенко метнул в сторону товарищей испуганным глазом и, повесив голову, умолк.
   -- Ну что же ты, Лысенко? Ведь говорят же: нет правила без исключений. Ну, вот ты мне и ответь: есть в цепном правиле цепное исключение?
  
   Стараясь не шуметь, я отодвинул стул, тихонько встал и, сделав общий поклон, направился к выходу.
   Любезный директор с белой звездой тоже встал, догнал в передней и сказал, подмигивая на экзаменационную комнату:
   -- Ну, как?.. Не говорил ли я, что дока. Так и хапает, так и режет. Орел! Да только, жалко, не жилец он у нас... Переводят с повышением в Харьков. А жалко... Я уж не знаю, что мы без него и делать будем?.. Без орла-то!
 

Фотогалерея

Averchenko 8
Averchenko 7
Averchenko 6
Averchenko 4
Averchenko 3

Статьи
















Читать также


Проза
Поиск по книгам:



Голосование
Лучшая юмостическая книга Аверченко?

ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту