Аркадий Тимофеевич Аверченко
(1881—1925)

Рассказы

2

    Русское искусство
       
       -- Вы?
       -- Я.
       -- Глазам своим не верю.
       -- Таким хорошеньким глазам не верить -- это преступление.
       Отпустить подобный комплимент днем на Пере, когда сотни летящего мимо народа не раз толкают вас в бока и в спину, для этого нужно быть очень светским, чрезвычайно элегантным человеком.
       Таков я и есть.
       Обладательница прекрасных глаз, известная петербургская драматическая актриса, стояла передо мной, и на ее живом лукавом лице в одну минуту сменялось десять выражений.
       -- Слушайте, Простодушный. Очень хочется вас видеть. Ведь вы -- мой старый милый Петербург. Приходите чайку выпить.
       -- А где вы живете?
       Во всяком другом городе этот простой вопрос вызвал бы такой же простой ответ: улица такая-то, дом номер такой-то.
       Но не таков городишко Константинополь.
       На лице актрисы появилось выражение небывалой для нее растерянности.
       -- Где я живу? Позвольте. Не то Шашлы-Башлы, не то Биюк-Темрюк. А может быть, и Казанлы-Базанлы. Впрочем, дайте мне лучше карандаш и бумажку, я вам нарисую.
       Отчасти делается понятна густая толпа толкущихся на Пере. Это все русские стоят друг против друга и по полчаса объясняют свои адреса: не то Шашлы-Башлы, не то Бабаджан-Османды.
       Выручают обыкновенно карандаш и бумажка, причем отправной пункт -- Токатлиан [1]. Это та печка, от которой всегда танцует беженец.
       Рисуются две параллельных линии -- Пера. Потом квадратик -- Токатлиан. Потом...
       -- Вот вам, -- говорит актриса, чертя карандашом по бумаге, -- Токатлиан. От этой штучки вы идите налево, сворачивайте на эту штучку, потом огибаете эту штучку, и тут второй дом, где я живу. Номер двадцать два. Третий этаж, квартира барона К.
       Я благоговейно спрятал в бумажник этот странный документ и откланялся.
       На другой день вечером, когда я собрался в гости к актрисе, зашел знакомый.
       -- Куда вы?
       -- Куда? От Токатлиана прямо, потом свернуть в эту штучку, потом в другую. Квартира барона К.
       -- Знаю. Хороший дом. Что ж это вы, дорогой мой, идете в такое аристократическое место -- и в пиджаке?
       -- Не фрак же надевать.
       -- А почему бы и нет? Вечером в гостях фрак -- самое разлюбленное дело. Все-таки это ведь заграница.
       -- Фрак так фрак, -- согласился я.
       Оделся и, сверкая туго накрахмаленным пластроном фрачной сорочки, отправился на Перу танцевать от излюбленной русской печки.
       Если в Константинополе вам известна улица и номер дома, то это только половина дела. Другая половина -- найти номер дома. Это трудно. Потому что седьмой номер помещается между двадцать девятым и четырнадцатым, а шестнадцатый скромно заткнулся между сто двадцать седьмым и девятнадцатым.
       Вероятно, это происходит оттого, что туркам наши арабские цифры неизвестны. Дело происходило так: решив перенумеровать дома по-арабски, муниципалитет наделал несколько тысяч дощечек с разными цифрами и свалил их в кучу на главной площади. А потом каждый домовладелец подходил и выбирал тот номер, закорючки и загогулины которого приходились ему более по душе.
       Искомый номер двадцать два был сравнительно приличен: между двадцать четвертым и тринадцатым.
       На звонок дверь открыла дама очень элегантного вида.
       -- Что угодно?
       -- Анна Николаевна здесь живет?
       -- Какая?
       -- Русская. Беженка.
       -- Ах, это вы к Аннушке! Аннушка, тебя кто-то спрашивает.
       Раздался стук каблучков, и в переднюю выпорхнула моя приятельница в фартуке и с какой-то тряпкой в руке.
       Первые слова ее были такие:
       -- Чего тебя, ирода, черти-то по парадным носят? Не мог через черный ход приттить!
       -- Виноват, -- растерялся, -- сказали...
       -- Что сказала, то и сказала. Это мой кум, барыня. Я его допрежь того в Петербурхе знала. Иди уж на кухню, раздевайся там. Недотепа!
       Кухня была теплая, уютная, но не особенно пригодная для моего элегантного фрака. Серая тужурка и каска пожарного были бы здесь гораздо уместнее.
       -- Ну, садись, кум, коль пришел. Самовар, чать, простыл, но стакашку еще нацедить возможное дело.
       -- А я вижу, вы с гранд-кокет перешли на характерные, -- уныло заметил я, вертя в руках огромную ложку с дырочками.
       -- Чаво? Я, стал-быть, тут у кухарках пристроилась. Ничего, хозяева добрые, не забижают.
       -- На своих харчах? -- деловито спросил я, чувствуя, как на моей голове невидимо вырастает медная пожарная каска.
       -- Хозяйские и отсыпное хозяйское.
       -- И доход от мясной и зеленной имеете?
       -- Законный прОцент (в последнем слове она сделала ударение на "о"). А то, может, щец похлебаешь? С обеда осталось. Я б разогрела.
       Вошла хозяйка.
       -- Аннушка, самовар поставь.
       Во мне заговорило джентльменство.
       -- Позвольте, я поставлю, -- сказал я, кашлянув в кулак. -- Я мигом. Стриженая девка не успеет косы заплести, как я его ушкварю. И никаких гвоздей. Вы только покажите, куда насыпать уголь и куда налить воды.
       -- Кто это такой, Аннушка? -- спросила хозяйка, с остолбенелым видом разглядывая мой фрак.
       -- Так, один тут. Вроде как сродственник. Он, барыня, тихий. Ни тебе напиться, ни тебе набезобразить.
       -- Вы давно знакомы?
       -- С Петербурга, -- скромно сказал я, переминаясь с ноги на ногу. -- Аннушка в моих пьесах играла.
       -- Как... играла... Почему в ваших?..
       -- А кто тебя за язык тянет, эфиоп, -- с досадой пробормотала Аннушка. -- Места только лишишься из-за вас, чертей. Видите ли, барыня... Ихняя фамилия -- Аверченко.
       -- Что ж вы тут, господи, пожалуйте в столовую, я вас с мужем познакомлю. Мы очень рады.
       -- Видала? -- заносчиво сказал я, подмигивая. -- А ты меня все ругаешь. А со мной господа за ручку здороваются и к столу приглашают.
       С черного хода постучались. Вошел еще один Аннушкин гость, мой знакомый генерал, командовавший когда-то третьей армией. Он скромно остановился у притолоки, снял фуражку с галуном и сказал:
       -- Чай да сахар. Извините, что поздно. Такое наше дело швейцарское.
       Мы сидели в столовой, за столом, покрытым белоснежной скатертью. Мы трое -- кухарка, швейцар и я. Хозяин побежал в лавку за закуской и вином. Хозяйка раздувала на кухне самовар.
       
       [1] Площадь в Константинополе. (Прим. ред.)
 

Фотогалерея

Averchenko 8
Averchenko 7
Averchenko 6
Averchenko 4
Averchenko 3

Статьи
















Читать также


Проза
Поиск по книгам:



Голосование
Лучшая юмостическая книга Аверченко?

ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту