Аркадий Тимофеевич Аверченко
(1881—1925)

Рассказы

38

же спохватился и выругал себя беспамятным идиотом и разиней.

    - Слушай! - сказал я, укоризненно глядя на нее. - Прекратится ли когда-нибудь это безобразие?.. Вот ты сказала одно лишь слово - всего лишь одно маленькое словечко, и это не твое слово, и не ты его говоришь.

    - А кто же его говорит? - испуганно прошептала она, инстинктивно оглядываясь.

    - Это слово говорит графиня Добровольская ("Гнилой век", пьеса Абрашкина из великосветской жизни, в четырех актах, между вторым и третьим проходит полтора года). Та самая Добровольская, которую бросает негодяй князь Обдорский и которая бросает ему вслед одно только щемящее слово: "Уходишь?" Вот кто это говорит!

    - Неужели? - прошептала сбитая с толку Ирина, смотря на меня во все глаза.

    - Да конечно же! Ты же сама еще и играешь графиню. Ну, милая! Ну, не сердись... Будем говорить откровенно... На сцене, - пойми ты это, - такая штука, может быть, и хороша, но зачем же такие штуки в нашей жизни? Милая, будем лучше сами собой. Ведь я люблю тебя. Но я хочу любить Ирину, а не какую-то выдуманную Абрашкиным графиню или слезливую Верочку, плод досугов какого-то Лимонова! Я говорю серьезно: будем сами собой!

    На глазах ее стояли слезы. Она бросилась мне на шею и, плача, крикнула:

    - Я люблю тебя! Ты опять вернулся!

    Так как она в неожиданном порыве обняла меня под мышками (способ непринятый), я многое простил ей за это. Даже подозрительные слова: "Ты опять вернулся", - пропустил я мимо ушей.

    Когда примирение состоялось, я с облегченным сердцем уехал по делам и вернулся только к обеду.

    Ирина была неузнаваема.

    Театральность ее пропала. Заслышав мои шаги в передней, она с пронзительным криком: "Володька пришел!" - выскочила ко мне, упала передо мной на колени, расхохоталась, а когда я, смеясь, нагнулся, чтобы поднять ее, то она поцеловала меня в темя и дернула за ухо (способы ласки диковинные и на сцене мною не замеченные).

    А когда я за обедом спросил ее, не сердится ли она на меня за утренний разговор, она бросила в меня салфеткой, сделала мне своими очаровательными руками пребольшой нос и, подмигнув, сказала: "Молчи, старый, толстый дурачок!" Хотя я не был ни старым, ни толстым, но мне это нравилось больше прежнего: "О свет моей жизни! О солнце, освещающее мой путь!" Вечером она уехала в театр, а я сел за рассказ. Не писалось.

    Тянуло к ней, к этому большому, изломанному, но хорошему в некоторых порывах ребенку.

    Я оделся и поехал в театр. Шла новая комедия, которой я еще не видел. Называлась она "Воробушек".

    Когда я сел в кресло, шел уже второй акт. На сцене сидела Ирина и что-то шила, а когда зазвенел за кулисами звонок и вошел толстый, красивый блондин, она вскочила, засмеялась, шаловливым движением бросилась перед ним на колени, потом поцеловала его в темя, дернула за ухо и радостно приветствовала:

    - Здравствуй, старый, толстый дурачок!

    Зрители смеялись. Все смеялись, кроме меня.

    Теперь я счастливый человек.

    Недавно, сидя в столовой, я услышал из кухни голос Ирины. Она с кем-то разговаривала. Сначала я лениво прислушивался, потом прислушивался внимательно, потом встал и прильнул к полуоткрытой двери.

    И по щекам моим текли слезы, а на лице было написано

 

Фотогалерея

Averchenko 8
Averchenko 7
Averchenko 6
Averchenko 4
Averchenko 3

Статьи
















Читать также


Проза
Поиск по книгам:



Голосование
Лучшая юмостическая книга Аверченко?

ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту