Аркадий Тимофеевич Аверченко
(1881—1925)

Рассказы

39

А сколько я видел Зеленые, желтые пейзажи, розовые тела, разные девушки с кошкой, девушки без кошек и кошки без девушек; цветы, сырая рыба рядом с персиками и вечный Святой Себастьян, которого не изображал только тот, кто вместо живописи занимался другими делами. Потом было много каких-то уродливых облупленных картин с детской перспективой и кривыми телами.

            Корректный Мифасов считал необходимым восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хронический протестант Сандерс в таких случаях ввязывался в ожесточенный спор

            -- Замечательно! Ах, как это замечательно! Крысаков! Посмотрите, какой это чудесный тон! И как проштудировано!

            -- Да, действительно... тон, -- деликатно подтверждал Крысаков.

            -- Послушайте, -- начинал Сандерс, как бык, потупив голову и озираясь. -- Неужели эта ерунда вам нравится

            -- Милый мой, это не ерунда!

            -- Это не ерунда Вы посмотрите, как нарисовано! Теперь гимназист пятнадцати лет нарисует лучше.

            -- Вы забываете исторические перспективы.

            -- Тогда при чем здесь тон, проштудировано Изумляйтесь исторически -- и этого будет довольно.

            -- Вы варвар!

            -- А вы сноб!

            -- Ах, так Надеюсь, наши отношения...

            -- Ну, поехала! -- кривился Крысаков. -- Не осенний мелкий дождичек...

            И Крысаков, и Мифасов, как авгуры, упорно охраняли своих богов, а мы, честные, откровенные люди без традиций -- не церемонились. Впрочем, однажды, изловив Крысакова в темном уголку, я путем вопросов довел до его сознания, что Боттичелли не так уж хорош, чтобы захлебываться перед ним. На сцену, правда, выступила историческая перспектива, но я налег -- и Крысаков сдался. Это меня тронула, и я, помню, очень расхвалил какую-то незначительную картинку, которая ему понравилась.

            Он очень любил живопись, но под конец нашего путешествия, если по приезде в новый город в нем не оказывалось музея, Крысаков оживлялся, шутил и вообще начинал чувствовать себя превосходно.

            К концу нашего путешествия мы с Крысаковым оказались обладателями очень драгоценных предметов я -- палки, он -- фотографического аппарата. Эти две вещи мы вывезли из России, и на месте они стоили палка -- рубль, аппарат -- двенадцать рублей.

            Мы с ними нигде не расставались, и поэтому при входе во всякий музей или галерею у нас их отбирали, а потом взыскивали за хранение.

            В Риме я решил бросить эту дрянную рублевую палку, но она уже стоила около пятидесяти лир, -- было жаль. В Неаполе цена ее возросла до семидесяти лир, начиная от Генуи -- до ста, а после Парижа -- потеря ее совершенно бы меня разорила. Эта палка и сейчас находится у меня. Любопытные долго ее осматривают и очень удивляются, что такая неказистая на вид вещь обошлась мне около двухсот франков. А крысаковский аппарат к концу путешествия разорил своего хозяина, потому что, как верная собака, таскался за ним в самые неподходящие места.

            Рим в отношении поборов -- самый корыстолюбивый город. Там за все берут лиру пойдете ли вы в Колизей, захотите ли взглянуть на картинную галерею, на памятник или даже на собственные часы.

            В Ватикане с нас брали просто за Ватикан (лира!), за картинную галерею Ватикана

 

Фотогалерея

Averchenko 8
Averchenko 7
Averchenko 6
Averchenko 4
Averchenko 3

Статьи
















Читать также


Проза
Поиск по книгам:



Голосование
Лучшая юмостическая книга Аверченко?

ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту